новая книга Кати Гордон

6.

  Наступает день, когда все, кто тебя окружают, кажутся тебе настоящими психами. При этом ситуация ставит тебя в такие условия, что проще делать вид: все нормально, нор-маль-но, я – один из вас! «Президент?» - «Будем знакомы!», «Известный писатель с неизвестной фамилией? Шестидесятник?!» - «О! Какая честь!». Вопрос только в том, что и у других участников этой психиатрической вакханалии лояльность ко всему происходящему может быть следствием нормальности и естественного нежелания вступать с психами в бесполезный спор. Итак, вопрос: «Все ли тут психи, кроме меня?». С этими мыслями после обеда я отправилась на прогулку, избегая всяческого контакта с другими пациентами этого странного заведения. Я воспользовалась тем, что охранник на проходной спал – впрочем, казалось, что пропускать и выпускать ему совершенно некого (я не встретила по пути из столовой ни одного человека). На улице тоже никого не оказалось. Впервые за две недели я вдохнула воздух открытого, неограниченного стенами пространства.

  Президент, известный писатель с неизвестной фамилией, модель, странный инфантил и перекроенная женщина… Настораживало одно: я была среди них, а значит и я олицетворяла собой какую-то ненормальность. При этом склонность к суициду я не чувствовала в себе вообще – мне так же было бесполезно подходить, затаив дыхание, к роялю – я все равно бы не обнаружила в себе способности играть – по одной простой причине: я никогда не играла на рояле. Мне было проще поверить в то, что произошла какая-то роковая ошибка, какой-то маньяк издевался надо мной – и у меня от шока случилась «амнезийка», чем в то, что я пыталась несколько раз себя убить. Зато до периода новейшей истории в своей жизни я знала о себе все: кто я, откуда я, кто мои родители и даже - кто мой супруг. Единственное, что меня смущало: никого из них не было рядом, а связаться с ними по телефону мне не дали.

  Я также вспомнила, что работала на радиостанции экономическим обозревателем, и, кстати, после того, как я рассказала в эфире всю правду о банке N, мне было обещано страшное возмездие… Может быть,  здесь крылся ответ?

  Психиатрическая больница разместилась в бывшем здании советского пансионата. На торце еще уцелели острова мозаики: «1978» и что-то про «мир» и «здоровье». Вокруг здания шла небольшая асфальтированная дорога с голубыми «правительственными» елками, которую окружал забор из железных прутьев, увенчанный железной проволокой. За забором лежал нудный осенний пейзаж, который терял всякий интерес для писателя, как только скрывалось солнце.

 - Катерина Матвеевна! – меня окликнул медбрат Сергей, - Вы чего одна гуляете? Вам одной нельзя!

  Сергей догнал меня и по-свойски взял под руку.

- Это я не уследил – моя вина. Здесь или всем вместе, или лежать. Больше никак, – уведомил меня Сергей.

- Сергей, а это государственное учреждение? Где это? Почему нас так мало?

- Это исследовательский психиатрический центр Штернберга. Мало? Как вы думаете, президент может находится в простой клинике, полной психов?!

  Я посмотрела на Сергея. Он не шутил.

«Общество «гуманистическое», захлебнувшееся в борьбе с расизмом, дискриминацией и насилием – естественными проявлениями жизни социума – не хочет признать не только того факта, что у негров и людей белой расы потовые железы работают по-разному (этого бы, кстати, хватило биологам для того, чтобы отнести негроидную расу в отдельный подвид), но и тот факт, что люди рождаются с разными психо-физиологическими возможностями. И если один подросток среди тридцати подобных, выросших в одной и той же среде, выпрыгивает поутру из окна – то говорить о том, что за ним не уследили родители и общество не имеет никакого смысла – это очередная «гуманистическая риторика» людей, которые боятся признать природу, которая занимается дискриминацией, разделяя людей на психически неустойчивый, слабый вид, и вид «адаптивный», сильный».

 
Из работы А.Ф. Штернберга «Естественный психический отбор»

Маленькая книжка о большой свободе

  Когда я допишу эту книгу,  меня, скорее всего, не станет… Вероятно, поэтому  книга идет тяжело, я тяну ее, как тянут канат мачты – парус ползет вверх, устало дышит тряпичными жабрами – ждет свежего ветра. Я пишу эту книгу, ужасаясь самой себе и времени – разоблачая его, забирая у себя шанс на жизнь человека нормального,  человека в меру думающего, не размышляющего без надобности о вещах, непригодных в быту и неполезных в профессии. И быть может все, в чем я сознаюсь себе и вам на этих страницах - выдумка, фантом сознания, привыкшего обвинять мир в причинно-следственных связях и проверять веру логикой… быть может… в этом случае книга выйдет, ее прочитают, потреплют меня за щеку и оставят жить как прежде, развенчав сказку о «естественном психическом отборе» и вселенском заговоре по имени «любовь» и «демократия»

1.

  Оказывается, поутру можно обнаружить  свое тело, привязанным к койке в незнакомом учреждении больничного вида с желтым подтеком на потолке и толстыми унылыми солнечными зайцами там же, раздробленными накомарником на окне и фрамугой. В поле зрения попадет капельница, игла в запястье, тумбочка, дверь  и ледяная крахмальная гладь нетронутого казенного белья соседней кровати. Войдет нянька – сонно и безразлично пройдет до окна и обратно, волоча за собой швабру, небрежно заденет твою кровать и, хмыкнув что-то невнятное о своем, удалится. Собственное тело покажется ватным и неудобным, захочется встать не только с кровати, но и с тела – и пойти куда-нибудь или полететь или зайцем на потолок. Окажется, что нет никакого желания сознаваться няньке в том, что ты совершенно не знаешь: почему ты здесь и почему твои руки и ноги привязаны к кровати и почему в голове пусто – тишина томится в ней, как в барабане, готовая взорваться звуком от удара палочки. Ты будешь лежать, осознавая и исследуя взглядом доступные тебе просторы и ждать пока недоумение наполнит тебя как вода ванную до краев. И когда в твое сознание полезет голое дитя с твоим детским лицом, щупая воду большим пальцем ноги - окажется, что крик -  это все, что тебе остается....

  На твой крик придет молодой пухлый медбрат такой же сонный и безразличный как и нянька, сядет на соседнюю кровать, разрушив крахмальную безупречность, и медленно спросит:

- Ну что тут у нас?

И окажется, что это первый день в новейшей истории твоей жизни, который есть в твоей памяти.

- Я совершенно ничего не понимаю, - созналась я.

- Это нормально, - успокоил медбрат, - Опаснее пациенты, которые говорят, что все поняли.

- Развяжите меня, пожалуйста, - попросила я, - и вообще: почему меня привязали?

- О! Амнезиечка! – Медбрат улыбнулся, - Совсем ничего не помним?

  Именно традиция медицинской братии говорить от общего имени «ну что тут у НАС?» лишний раз подчеркивает тот факт, что в больнице ты себе не принадлежишь: твоя температура, самочувствие и каждый отдельно взятый орган становится общим, «нашим», а ты, будто, беременный самим собой отчитываешься о состоянии собственного Я – коллективного дитя больничных стен.

- Ну… Теорему Виетта помню… - зачем-то сказала я, - Отвяжите меня пожалуйста.

- Нет, Катерина Матвеевна, пока не придет врач отвязать вас не имею права. Вы – буйная, а мне до конца практики неделя осталась. Потом стану врачом. Так что побережем нервы моей мамаши – она меня ели сюда устроила. Но если чего надо – вы не стесняйтесь – настоящий врач уткой больного не брезгует!

- А вы уверены, что я Матвеевна?

- Да не… вы Олеговна! Это в одном фильме был такой оборот «Уважаемая Екатерина Матвеевна…». Название фильма не помню. Видите: и у меня амнезиечка.

  Медбрат хихикнул и мечтательно замолчал, на какое-то время его светлые ребячьи глаза выдали в нем мечтательную натуру.

- А где мы?

- В закрытой крутейшей больнице доктора Штернберга, - мечтательно сказал медбрат, - одно из самых лучших мест для психиатрической практики.

- Психиатрической?!

- Ну да… - Медбрат вышел из мечтательного состояния, - Я ж говорю: вы буйная, если в туалет или еще чего обращайтесь. В любом случае вас сейчас опять отрубит. У вас сонная капельница.

  Медбрат встал – поправил смятую им кровать, и, цитируя забытый им фильм «Уважаемая Екатерина Матвеевна…» вышел из палаты.

  «У каждого из нас есть всего два способа существования с нам подобными. Или мы верим им, когда они, не поняв нашего поведения, говорят нам, что мы «сошли с ума», или не верим и подозреваем их самих в тупоумии и сумасшествии. Наиболее выгодной и здоровой является позиция: «я - нормальный,  они – психи», поскольку сомнения в собственной нормальности могут привести к сумасшествию, а сомнения в ненормальности окружающих к здоровому эгоцентризму.

  Поскольку понятие психологической нормы – это всего лишь усредненные показатели, которые не учитывают особенностей психики гения так же как и невротика – целесообразно человеку не нормальному (не попадающему под среднестатистические показатели) считать себя гением, ибо сомнение в собственной адекватности – есть проигрыш, слабость индивида перед силой общественного сознания, которое эксплуатирует комплекс неполноценности каждого отдельно взятого человека и существует в постоянной борьбе общего и частного, нормальности и ненормальности.»        

Из работы А.Ф. Штернберга «Естественный психический отбор» 

2.

  Вероятно, я уснула на какое-то время, поскольку, когда снова увидела палату, зайцев уже не было, а между стенами на фонарных лучах висел густой полумрак.

  Внезапно я услышала шорох – на соседней кровати оказалось еще одно тело.

- Кто здесь? – спросила я шепотом.

- Горе, какое горе… - сказало тело в ответ.

- А что случилось?

- Умер мой ребеночек. Он рисовал красиво. Василиса Андреевна говорила, надо на выставку. Умер, утонул.

  Рядом со мной лежала женщина – ее голос был глухим и усталым. Мы теперь лежали вдвоем. Она то заливалась плачем, утыкаясь в подушку, то затихала.

-  Непонятное какое горе, не выдержать. Васенька, Васютка… – причитала она.

 - У нее утонул ребенок или она сумасшедшая? – размышляла я.

  Размышления приводили меня к тому, что дама – вероятнее всего сумасшедшая; так думать было удобнее, как удобнее было жить в мире, в котором дети умирают только по телевизору и только в далеких странах.

- А вы буйная? – спросила я женщину.

- Умер мой ребеночек… - повторила она.

На ее плач вскоре пришли люди в белых халатах – коридорное освещение через открытую дверь на несколько минут дало мне возможность разглядеть соседку: зареванное опухшее лицо сорокалетней женщины, некрасивые руки и тонкие мокрые волосы, прилипшие к лицу. Женщине сделали укол – и она быстро уснула, тяжело вздохнув.

- У вас все в порядке? – спросили меня силуэты в халатах, закрывая за собой дверь.

- Смеетесь? – ответила я.

«Как заметил Л.Н.Выгоцкий, «развитие идет через кризис». В современной жизни человек вынужден развиваться и преодолевать кризисные ситуации постоянно (информационное поле активно, оно опережает сознание). Тот, кто не преодолел кризис, споткнулся о препятствие, как бегун на стометровке – обречен на потерю времени и выпадение из жизни социума. Психиатры всего мира занимаются тем, что помогают вернуться после кризиса в социум. Проблема в том, что  психически слабые индивиды не способны соревноваться с другими и выживать в условиях нового медиа-пространства – они не могут преодолеть кризис даже с помощью классических методов психиатрии – и выпадают из гонки навсегда. В этом суть естественного психического отбора»

Из работы А.Ф. Штернберга «Естественный психический отбор»

3.

  Новое утро, в котором я себя помню, началось с того, что мне сунули холодный градусник под мышку.

  - Температура у пациентки в норме все две недели… - узнала я знакомый голос медбрата.

 - Две, б..дь, недели?! – я резко открыла глаза, - я сплю тут у вас две недели?!

  Надо мной нависала фигура моего медбрата и врача с еврейским носом и густой кудрявой бородой.

- А что бы вы делали эти две недели? – бородач посмотрел на меня очень внимательно.

- Жила… - неуверенно ответила я.

- А как бы вы жили? – так же, не меняя спокойного тона, спросил он.

- Как все…

- Посмотрим… – сказал врач, отвязав мне руки от специальных креплений у кровати.

- Разбинтуйте даме запястья, – приказал он медбрату.

  Детина-медбрат аккуратно начал процедуру.

  Я смотрела, как бинт постепенно освобождает запястья, и когда его совсем не стало на моих руках, мне ничего не оставалось, как выругаться матом еще раз. Руки были изрезаны вдоль и поперек: толстые взбухшие шрамы, как колеи на осеннем бездорожье, пестрели на них.

- Начнем с того, Катерина, что вы бы не жили эти две недели «как нормальные люди». Вы бы вообще не жили… Больше того, когда вас доставили к нам – вы пытались отравиться, украв таблетки из операционной, а когда вас пытались уложить спать – устроили настоящую потасовку. Медбрат Алексей - на больничном вашими стараниями с сотрясением мозга. Так что две недели вы провели лучше, чем могли бы. Поверьте на слово.

- А… - начала я, не решаясь принять новые сведения о себе самой, - вы уверены, что это я себе? Может я порезалась, или кто-то мне?..

- Таблетки вы сами у всех на глазах пихали в рот. И Алексея ударили ногой по голове – замечательная, кстати, у вас гибкость. Так что уверены, – не теряя спокойствия, сказал бородач. - Да! Я доктор Штернберг, а это медбрат Сергей, – бородач протянул руку, - мы будем вас учить жизни! В прямом смысле этого слова.

  Я протянула руку в ответ - доктор дежурно улыбнулся.

«В научном сообществе до сегодняшнего времени никто не говорил о «естественном психическом отборе». Я утверждаю, что природа, естественный отбор которой мы обманули развитием медицины и научно – техническим развитием в целом – перехитрила нас, переведя естественный отбор в область психики. Внутренний психический процесс регулирования все так же позволяет природе выбраковывать слабых и оставлять сильных для дальнейшего воспроизводства. Теперь наша психика живет в агрессивной информационной и событийной среде и выживет сильнейший – наиболее устойчивый индивид. Количество самоубийстврастёт вместе с мегаполисами, а вакцинация не спасает от шизофрении. Борьба за жизнь стала скрытой, внутренней, она развернулась на кухнях и в корпорациях, слабый не выдерживает не реальности, полной войн и несоответствий – слабый сдаётся. Баланс сохраняется, человечество продолжает выживать.»

Из работы А.Ф. Штернберга «Естественный психический отбор»

  4.

  Меня отвязали. Полдня я провела, разглядывая шрамы и пытаясь вспомнить ситуацию, в которой  могла бы это сделать с собой. В памяти не было ничего подходящего для того, чтобы оправдать это событие, попытка самоубийства казалась мне дикой и стыдной, и даже разбитая мною голова медбрата Алексея никак не визуализировалась. Печальная женщина спала, иногда всхлипывая во сне о реально или фантазийно утонувшем ребенке, в окно иногда заглядывало скучающее солнце, вставать с кровати больше не хотелось.

  - Этого быть не может! – говорила  я, представляя себя в роли самоубийцы, - какой-то бред!

«Бред-бред-бред…» - эхо билось птицей о стенки черепной коробки, уставало и затихало - капельница действительно была «сонной».

  Вскоре пришла нянька и позвала:  «Девочки, в столовую! Врач всем велел!».

  Печальная женщина очнулась – резко села на кровати, туманным взглядом окинула палату и меня – и, будто вспомнив о своем горе, опять зарыдала, уткнувшись в подушку. Я поспешила выйти из палаты - долой от чужих слез.

  Пока я сомнамбулически плелась по коридору в сторону столовой, заново осваивая способность передвигаться самостоятельно, мутные мысли о чужих человеческих горестях мучили меня.

  Одна была о том, что в другом человеке мы переживаем свое горе, как бы выносим его в рамки чужой судьбы и чужого тела – и переживаем сколько нам нужно, чтобы знать… а потом прячемся в свое тело, получая удовольствие от самовольного избавления от беды и не желая оставаться в чужом горе больше. Этакая булимия чужой беды…  Другая была о том, что мы боимся признаться, что нам совершенно и глубоко наплевать на всех этих тонущих детей и взрывающиеся дома и войны, и только под незримым гнетом морали, впитанной нами с молоком образованной матери, мы делаем вид перед самими собой, что нам не все равно. Мы не можем сознаться самим себе, что никакого дела до чужих горестей нам нет потому, что ужас безразличного одиночества и коллапс человеческих ценностей в нашем сознании сильнее и губительнее напускного переживания чужой напасти.

  Все эти сложносочиненные мысли, сложенные из случайных слов в предложения, довели меня до двери с надписью «Столовая», за которой томился компот из сухофруктов, гречка с подливой и еще бог весть что, с очень узнаваемым запахом.

«Фрустрация – несоответствие реальности ожиданиям – главный механизм, которым природа делит общество на психически сильных и психически слабых. Индивид живет, постоянно открывая и осознавая все новые и новые несоответствия своих мечтаний, планов и желаний реалиям настоящего дня. Те,  кто не должны  были  умирать – умирают, те, кто не должны были оставлять – оставляют, мораль попирается, а нормы, в котором воспитан человек с европейским сознанием, на деле оказываются демагогическими, не соответствующими реальности конструкциями. Есть законы, но их обходят; есть идеалы отношений, но их не встретить в реальности; есть обещания, которые дает индивиду сказка, родители, государство и благоверная, но они никогда не выполняются. Только психически сильный индивид со стойким иммунитетом к реальности выживает, не замечая несоответствий и находя новые оправдания и конструкции, а слабый выходит из игры раз и навсегда. Я утверждаю, что естественный психический отбор можно «обмануть» специальной терапией… »

Из работы А.Ф. Штернберга «Естественный психический отбор»

5. 

  Омлет, ну конечно! Яично-молочный запах – небрежное желтое месиво на огромном противне.

  В столовке – образца 80-х годов подмосковного дома отдыха - медленно ели люди в халатах и пижамах.

  - Садитесь сюда! – скомандовал солидный мужчина шестидесяти лет с суровым лицом и пижаме в застиранную полоску, указывая мне на свободный стул рядом с ним.

 - Здравствуйте! – сказала я, воспользовавшись его предложением.

  За одним большим столом, собранным как «паззл» из небольших почти детских столиков, сутуло сидели над своими тарелками семь человек:

 выше обозначенный мужчина шестидесяти лет в полоску, который похже был представлен как «Президент»; пухлый, розовощекий молодой человек невысокого роста, которого, как выяснилось, здесь называют «Пупсег»; женщина неопределенного возраста (пластические операции побеждают не только индивидуальность, но и время); «Люмпен» - этот персонаж со странной кличкой действительно выглядел асоциально; «Фифа» - рыжеволосая красотка модельного вида; типичный старик с крайне недовольным видом, и Владимир Владимирович Благих – худощавый интеллигент, который позже потребует обращаться к нему по имени, без всяких кличек.

- Представьтесь, – рекомендовал Президент, не отвлекаясь от гречки.

- Катерина Матвеевна, – наврала я.

- Ну что? Вас порядком достали необразованные психи? И вы к нам на отдых? – поинтересовался Владимир Владимирович.

- Ну да... – ответила я, не желая углубляться в суть вопроса.

  Подошла уже знакомая Нянька с мокрыми горячими руками – звонко поставила передо мной компот и омлет, сказала: «вы пока на диетическом…» и ушла.

 - На «диетическом» после капельницы сидят три дня, - пояснила Фифа.

 Я стала ковырять омлет, нечаянно вспоминая завтрак в далеком детском саду.

- Мы уж думали, вы в летаргическом сне, - хмыкнул Президент.

- В смысле?

- Ну, после того, как вы, Катерина Матвеевна, отрубили ударом правой ноги в голову медбрата Алексея, вас уложили спать. И спали вы недели две точно. Мы уж гадали: когда вас на обед вызовут… - Пупсег ласково улыбнулся и отпил компот.

- А вы от кого тут  спасаетесь? – низким грудным голосом поинтересовалась женщина неопределенного возраста.

- Я?

- Ну вот Президент, - сказала она, указывая взглядом на жующего президента, - скрывается от заговора; Пупсег отдыхает от мамы, пытается избавится от ее чрезмерной опеки; Фифу доконал миллиардер Петр своими подарками и ревностью; вот этот дедушка – известный писатель – прячется от поклонников; Благих – гарант либеральных и демократических свобод на нашей планете – ему нужна передышка…

- Передышка?! – прервал Президент, - Да эти либералы никогда ничего не делали, только языком мололи! Вот спроси их: что такое либерализм – так они воды нальют, вот попроси их показать демократию, где она?! Что это?!

- Хватит! – Благих возмущенно ударил кулаком по столу: - Дайте каждому право выражать собственные мысли, дайте право свободно голосовать, дайте право думать, черт возьми!

- Да на, на! – внезапно появившаяся Нянька поставила перед Благих новую порцию гречки с мясной подливкой.

- Не хочу я! – истерично ответил Благих.

- Медбрата? – сурово спросила Нянька.

Благих нехотя начал ковыряться в гречке вилкой.

- Истерик! – сказал себе под нос Президент, - вот я на тракторе пахал, на сердце операцию перенес, а попроси меня станцевать – да легко! А ты… Эээ. Не мужик.

- Ну хватит, господин Президент, его обижать, - жеманно попросила Фифа, - зато он умный.

- Я – Эвелина… - продолжила женщина неопределенных лет, - просто отдыхаю, привожу себя в порядок, прячусь, так сказать, от разрушающей силы окружающей среды. А вы, Катерина Матвеевна?

- Не помню… - честно созналась я.    

- Это бывает… - сказал неизвестный мне известный писатель, - у нас у всей страны память отбило...

«Есть целая категория пациентов, не переносящих несоответствие между реальностью и ожиданиями, на которых не действуют классические методы психотерапии и психиатрии. Медикаментозное лечение приводит к полной потере личности, а терапии лишь оттягивают срывы на небольшой срок. Я нашел способ лечить этих безнадежных, эти выкидыши естественного отбора. Я помогаю им вернуться в точку отсчета, где они еще могли существовать в социуме в рамках критериев нормальности»

Из работы А.Ф. Штернберга «Естественный психический отбор»